В глуши она жила, звалась Анастасия
Лечить она умела и с лесом говорить,
Людей она чуралась, а может, не любила,
Ну, в общем, так решила отшельницею жить.

С рассветом выходила на луг с росою свежей
И травы собирала, чтобы лечить зверей,
И в церковь не ходила хоть не была невежей,
А просто понимала – Бог есть не только в ней.

Она его встречала в глазах больших оленя,
В ручье, что под горою купать ее любил,
И в небе, что так ясно окутывало время,
И в россыпи мерцающих таинственных светил.

Дорогу к этой деве таили эльфы леса,
И тех, кто с сердцем черным к ней лес не допускал,
И леший по тропинкам, по камням и зарубкам,
Людей таких негодных до ночи так плутал.

А тех, кто верил в силы таинственной цыганки,
Кто знал, что ее руки благословляет Бог,
Лес сам на тропку выведет и к хижине направит,
Чтоб Бог руками женщины страдающим помог.

И руки эти теплые, красивые, любимые,
Касаются ребёночка, сгоняя тут же жар.
Настой из можжевельника и чуточку крапивы,
И маленькую капельку любви сердечной в дар.

Глаза ее зелёные и кудри ярко рыжие —
Всё в образе загадочном колдунью выдаёт,
Она неразговорчива, листает бабки книжицу,
И мысленно вопросы ей о жизни задаёт.

Ну да, она общается не только со зверями,
И с душами ушедших умеет говорить,
Протоптанными предками шагает колеями,
И просит только мудрости в нагрузку подарить.

И вот однажды осенью, холодной и простуженной
Забрёл в лесную хижину убогий человек,
И сердце её дрогнуло, как лист резной над лужами,
И голос её внутренний сказал: «Твой кончен век…»

И девушка заплакала, терзаема сомненьями,
И встала перед выбором – забыть иль умереть.
И как её прабабушка ей в душу не шептала,
Решила его вылечить и всё потом стерпеть.

Пять месяцев она его из ложечки кормила,
Залечивала раны все, над свечкою склонясь,
Совсем не улыбалась и почти не говорила,
А спать ложилась за полночь, вздыхая и молясь.

Когда он ночью тёмною в поту холодном маялся,
Ладонь свою целебную на лоб его клала,
Молитвами и травами, порою заговорами,
Весной с капелью первою на ноги подняла.

Он стал её отрадою, спасал от одиночества,
И с нею здесь остаться навеки пожелал,
Тем более забыл он всё — фамилию и отчество,
И только грусти каменной он в ней не замечал.

Настало лето жаркое, и лес обогатился,
Деревьями и травами – целительный припас,
Она ходила по лесу цветенья собирала,
Он дома её ждал всегда — козу у тропки пас.

Но вот случилось лютое — однажды летним вечером
Из леса выйдя затемно, родного не нашла,
Она его аукала, в подвал сойдя со свечкою
А утром на рассвете искать его пошла.

«Быть может заблудился он в лесу дремучем ночью,
А может волк или медведь его там повстречал»…
«Не лги себе, родимая, не лги себе, хорошая» —
Ей голос громкий внутренний всё так же отвечал, —

«А новость наша вещая, что ты вчера несла ему,
О том, что быть ребёночку его уж не спасёт,
Он вспомнил, как попал к тебе, как в пьяной драке ранен был
И в том же самом кабаке за возвращенье пьёт.

А вот к нему сейчас идти тебе мы не советуем
Тебя он предал — всем сказал о том, что ведьма ты,
И если сунешься к нему с молитвами с обетами,
Тебя поймают и сожгут ещё до темноты».

И опустилась на колени красавица лесная,
И окропила луг лесной горючая слеза,
И пелена тоски и грусти, как утренним туманом,
Заволокла навек её зелёные глаза.

Но не сдалась она совсем, и не сложила руки,
Она всё так же помогала и людям и зверям,
И спать ложилась поздно, чтоб не поддаться скуке,
И колокольчик прицепила к расшатанным дверям.

Пол года минуло уже, и вырос уж животик,
Все так же слёзы льёт она в подушку по ночам,
Всё так же дремлет на печи облезлый старый котик,
И нету отдыха от слёз измученным очам.

И вот решилась, наконец, на этот шаг отчаянный,
Искать его она пошла, чтоб посмотреть в глаза,
И обнаружила его в пивнушке у дороги,
И заблестела на щеке последняя слеза.

Рыдали ангелы с небес, и сыпали советами,
Но так светла её душа и так любовь сильна
И страх превозмогла она, накинув плащ свой фетровый
Дрожа всем телом и умом, в кабак она вошла.

Окинув взором тех людей, она вздохнула жалобно
Его с друзьями увидав и с кружкой полной бражки,
Все тот же рот, все тот же взгляд, и так нечистой надобно,
Задор в глазах, в улыбке рот, всё те же кучеряшки….

Но увидав её глаза – два изумруда чистые,
Он ощетинился, как волк и взор потупил свой.
Сказал ей тихо: «Уходи, колдунья ты проклятая,
Я пробудился ото сна и больше я не твой».

Разбилось сердце ворожеи на тысячи кусочков,
Пустилась в лес она бежать, превозмогая боль,
И не смогла она сказать: «У нас родится дочка,
И будет счастье на всю жизнь у нас с тобой, родной.

Погоня страшная была, лес в криках захлебнулся,
Но удалось ей убежать и, притаившись ждать,
Она сидела под кустом, и в темноте очнувшись,
Но тут момент настал такой – дитя на свет рожать.

Собравшись из последних сил, колдунья закричала,
На крик на этот повалил из леса разный зверь,
Из тела вырвалась душа – а тело умирало,
И кто же вырастит дитя, кого винить теперь?

Собрав в кулак остатки сильной веры,
Она дитя своё взяла, прижав к груди,
«Всегда с тобою я, — она ей прохрипела, —
Я приведу его, а ты немножко подожди».

Тем временем в лесу мужчина заблудился,
И от друзей своих на милю уж отстал,
Он сел передохнуть, но и не тут то было –
Из чащи на него волк серый выступал.

Мужчина испугался, о помощи взмолился,
Просил об этом господа, а не своих друзей
Потом оторопел, а после изумился –
Не волчьим был у волка взгляд – травы был зеленей.

Смотрел тот волк ее глазами, смотрел он прямо в душу,
Затем спокойно повернулся и в чащу отступил,
И первый раз, пожалуй, в жизни послушав свою душу,
За волком бросился бежать и чуть не упустил.

Но было поздно уж давно, ведь часто так бывает,
Душа кудесницы лесной покинула приют,
Он на колени вдруг упал, неистово рыдая,
И о прощении моля, он принял дочь свою.

С тех самых пор среди людей никто его не видел,
Ходили слухи, будто он в леса ушёл совсем,
А кто кричал о том, что он нечистую обидел,
И серый волк – её родня – его давно уж съел.

А между тем в лесной глуши ребенка голос слышен,
И смех звенит на всю опушку, как летний соловей,
А голос бархатный такой несчастного мужчины,
С любовью нежной и тоской вновь обратился к ней:

«Ариша, милая моя, обед сейчас остынет,
Ну, сколько можно Тимофея за хвост уже таскать,
И не гляди ты на меня глазами озорными, —
Потом подумал и добавил, — ну вылитая мать».

И ярко рыжая копна волос её кудрявых,
Сквозь изумрудные кусты мелькает, как пожар,
За ней отец — родная кровь, раскаяньем терзаясь,
За то, что плохо поступил, что мать её предал.

Он обречён страдать всю жизнь и рад бы всё вернуть,
«Прости меня, я осознал, и дочь не брошу, обещаю!»
А свет её зелёных глаз едва только успел уснуть, —
Сквозь время шепчет вновь и вновь
«Люблю, храню… и всё прощаю».

5 июля 2010г. – 6 июля 2010г.

Метки: , ,

This entry was posted on Воскресенье, Август 8th, 2010 at 04:18 and is filed under Любовь, О женщинах, Чувства и эмоции. You can follow any responses to this entry through the RSS 2.0 feed. You can leave a response, or trackback from your own site.

Оставить комментарий

Псевдоним (*)
E-Mail (*)
Сайт
Сообщение